|
Наши сограждане думают, что биржевые сводки их не касаются. Да и как иначе, если большинство из них считает себя людьми бедными, не имеет банковских счетов и не знает слова “инвестиции”. Это печально. Ведь развитие страны без массовой финансовой активности населения крайне проблематично, да и не выглядит полноценным. Впрочем, ситуация меняется. Ее обсуждают обозреватель “России” Дмитрий Петров и директор группы ЦИРКОН Игорь Задорин.
– На ваш взгляд, россияне ощущают себя гражданами богатой страны?
– Смотря кто. Везде есть бедные и богатые. Вопрос в том, насколько широка пропасть между ними и насколько они это осознают.
Социология оперирует таким показателем, как коэффициент неравенства доходов – разрыв в среднем уровне доходов 10% самых бедных и 10% самых богатых. Здесь мы – в группе лидеров. В том смысле, что в последние 10 лет разрыв между бедными и богатыми не уменьшался, а увеличивался. Поэтому большая часть населения считает, что живет довольно бедно. Причем в этом есть и объективная сторона дела (действительно, доходы россиян невысоки), и субъективная, связанная с фактором сравнения. Когда рухнул “железный занавес”, одной из отправных точек мировосприятия нашего человека стало сравнение себя со своим западным “оппонентом”.
– То есть россиянин не подумал сравнить себя с жителями “развивающихся” (читай – отсталых) стран. Он привык жить в сверхдержаве и смотрел на Запад, а не на Юг или Восток.
– А как могли жители одной из самых могучих стран сравнивать себя, например, с бразильцами или индийцами? Вот и сравнили с европейцами и американцами. Результаты не понравились. Выходило, что тамошний рабочий, крестьянин, врач, учитель, военный и т. д. живет куда лучше нашего и имеет куда больше потребительских возможностей.
Этот стереотип “отставания от Запада” сидит в массовом сознании довольно устойчиво. И планка притязаний наших граждан высока. При этом они не думают, что наша бедность все же совсем не то, что бедность в Африке и во многих странах Азии.
А вот большинство жителей Узбекистана и Таджикистана, по их словам, чувствуют себя довольно хорошо, хотя экономика этих стран сильно отстает от нашей, а их бедные граждане заметно беднее здешних. Но они не равняются с европейцами и довольствуются теми улучшениями, которых удается добиться. К тому же считают, что говорить о своей текущей жизни с неудовольствием – значит прогневить судьбу и накликать еще большие проблемы.
– Вообще-то довольно трудно сказать, хорошо это или плохо. С одной стороны, иметь невысокие материальные запросы, конечно, спокойнее. Желай меньшего, меньше будет и неудовлетворенности. С другой – это ведь почти гарантированный путь к стагнации. Побуждает ли ощущение своей бедности к борьбе за повышение доходов, стимулирует ли это финансовую активность населения?
– Во-первых, увы, не всегда. Многие наши сограждане “притерпелись” к ощущению бедности. Средний россиянин в сложном материальном положении действует не так, как европеец. Тот изъездит мир в поисках лучшей доли, а наш скорее будет терпеть и ждать... Активные почти все уехали в 90-х – за рубежом тогда было проще повысить свое благосостояние.
Во-вторых, давайте различать трудовую активность, связанную с зарабатыванием денег, и финансовую активность.
– Мне кажется, это весьма близкие понятия…
– Не совсем. Мы различаем, во-первых, трудовую активность, в рамках которой человек предпринимает какие-то трудовые усилия, продает свой труд, а на выходе получает деньги. Во-вторых, потребительскую активность, в которой деньги, наоборот, являются расходуемым ресурсом, а целью является товар или услуга. И наконец в-третьих, финансовую активность, в рамках которой деньги являются и ресурсом, и целью одновременно. Финансовая активность – это деятельность, в которой деньги переходят в деньги, либо большие, либо будущие.
– Но финансовая активность не может быть массовой, поскольку не все могут делать инвестиции.
– Опять вы ошибаетесь. Когда человек кладет деньги в банк на срочный вклад (депозит), он фактически дает свои деньги в долг банку. И именно под процент, то есть в надежде получить через какое-то время сумму, большую, чем первоначальное вложение. Это типичная инвестиционная активность – и она вполне массовая. Но, как любая инвестиционная активность, она вместе с возможной прибылью несет в себе риски: банк, например, может разориться. Хотя, конечно, это все же меньшие риски, чем те, которые должен учитывать человек, вкладывающий свои деньги в различные ценные бумаги, акции предприятий, паи инвестиционных фондов и т. п. Но там и возможная прибыль, как правило, больше.
– И много у нас “рисковых” граждан?
– Немного. Но надо различать тех, кто готов рискнуть, и тех, кто способен это сделать, то есть имеет возможность. По нашим многолетним опросам, доля респондентов, говорящих, что они готовы вложиться в не очень надежный, но сильно прибыльный актив, колеблется в разные годы в диапазоне 2–5 %. В кризисные времена эта доля поменьше, в “тучные” – побольше, что естественно: рискнуть все-таки готовы тогда, когда появляются излишки, которыми в крайнем случае можно и пожертвовать. Подавляющее большинство россиян исповедуют так называемую консервативную финансовую стратегию: пусть я ничего не заработаю, главное – не потеряю.
– То есть для наших граждан лучше сберечь, чем приумножить?
– Здесь важно видеть связь между финансовой активностью и материальным положением. Если вам не хватает на жизнь, вы не откроете депозит, не купите пай в ПИФе и не будете страховать то, что не стоит страховки. Финансовые операции начинают интересовать вас лишь при появлении денег, которые можно не тратить здесь и сейчас, а отложить. Собственно, со сбережений и начинается финансовая активность.
И, конечно, число сберегателей – тех, кто может откладывать от текущих доходов, у кого есть деньги на счете – гораздо больше, чем инвесторов – в последние годы это примерно 30–50% населения. Прочие живут от зарплаты до зарплаты, порой не имея даже пустого банковского счета. И хотя формально число счетов и банковских карточек растет, причина в том, что пенсии и многие зарплаты стали начислять через банки. Люди раз в месяц вставляют карту в банкомат и уносят эти деньги так же, как если бы получали ее в кассе предприятия. Сбережений же у них по-прежнему нет.
– Вы сказали, 30–50%. Это ведь довольно большой диапазон. Неужели социологи, так удачно в последнее время предсказывающие итоги выборов, не могут более точно сказать, сколько наших граждан имеют сбережения?
– Деньги – тема крайне интимная. Изучать финансовое поведение россиянина так же сложно, как и сексуальное. Он не считает эту сферу публичной. Мы вот уже десять лет ее “мониторим”. Я говорю не о банкирах и биржевых брокерах, а о простых гражданах и их финансовой активности – накоплениях, страховании, кредитах и инвестициях. И до сих пор не можем сказать, что знаем о финансовом поведении россиян все. Вот, например, мы можем сказать, сколько примерно сбережений хранится на банковских счетах, но сколько купюр и в какой форме укрыто “в матрасах”, мы можем только догадываться.
– Итак, вы различаете сбережения и инвестиции. В первом случае речь идет о сохранении денег, а во втором – об их приумножении. Кстати, на Западе вроде такого различия не делают.
– Потому что там все вклады – это фактически инвестиции. Они работают и дают прирост. А у нас у сбережений три функции. Первая – накопление для покупок и выплат. Вторая – инвестиции: когда их вкладывают ради прибыли – на депозит или в ПИФ – то есть в ценные бумаги через посредника (таких вкладчиков 3–7%). И третья – неизвестная на Западе – заначка. То есть страховые сбережения, отложенные “на черный день”. Вот их много.
Мы часто спрашиваем респондентов: если вы получите излишек денег, как вы их потратите? Большинство говорит: на покупки. 10% – сохраню на будущие покупки. 1% – куплю страховой полис. А 25% – “на черный день”. Это та же страховка, но без полиса.
– И что это значит?
– Что главное препятствие для массовой финансовой активности в России – это недоверие людей финансовым институтам. Добровольно страховать жизнь, здоровье и имущество готовы менее 10%. Еще хуже – с паевыми фондами. Все помнят денежные “пирамиды”. И, видя, как другие обожглись на молоке, дуют на воду.
– Но ведь есть и другие способы страховки “на черный день” и одновременно формы инвестирования: покупка недвижимости, золота, предметов роскоши…
– Их можно отнести и к инвестированию, и к потреблению. По нашим данным, в России есть люди, вкладывающие в эти высокодоходные объекты. Но, во-первых, их мало, а во-вторых, если в конце 90-х покупку драгоценностей респонденты относили к тому же разряду, что и вложения в бизнес – то есть к чистым инвестициям, то в последние годы ее приравнивали к развлечениям и путешествиям. А квартиры большинство покупает, чтобы в них жить.
К инвестициям я отношу скорее траты на образование и переквалификацию. Это вложения в личный социальный и человеческий капитал. Так же считают 5% россиян. Это приятно. Неприятно то, что этот показатель стабилен – он не растет.
– А какие растут?
– С 2000 по 2008 год выросло число тех, кто, отвечая на вопрос об использовании неожиданных денег, отвечает “инвестировал бы” и “вернул бы долги”.
В 2000-х годах около трети россиян взяли кредиты и сейчас расплачиваются. В кризис им приходится туго. Нелегко и банкам. Но им проще: они либо реструктурируют долги, либо получают помощь от государства. Кстати, справедливость этой тотальной поддержки банковского сектора сомнительна. Получается, что исправный налогоплательщик субсидирует не вполне исправные банки, которые навыдавали кредиты кому попало.
– Итак, наш розничный финансовый рынок в непростом положении. С другой стороны – сложно говорить о развитии страны, если ее население не проявляет финансовую активность. Где выход из этой ситуации?
– По большому счету от недоверия и страха лечит только время. |
