Гражданин «Небесного гражданства»
posted in Блог Ильи Бражникова |
Николай Васильевич Гоголь, 200-летие которого мы отмечаем в эти дни, известен не только своими художественными произведениями, но и публицистикой, которая стала одним из поводов к очередному витку дискуссии между западниками и славянофилами. Речь идёт прежде всего о публикации Н. В. Гоголем “Выбранных мест из переписки с друзьями” (1846), где самый знаменитый из живущих на тот момент русский писатель выступил как консервативный публицист, сторонник православно-монархических и патриархальных начал русской жизни.
Творчество Гоголя неоднократно вызывало различные философские интерпретации, но сам он как христианский и социальный мыслитель он долго недооценивался. Книга «Выбранные места…», по жанру занимающая промежуточное положение между «Философическими письмами» Чаадаева и «Дневником писателя» Достоевского, была, вероятно, составлена несколько поспешно, не продумана до конца и поэтому встретила мало сочувствия – в том числе, как ни странно, даже у “своих” (“своим” для Гоголя был круг московских славянофилов – прежде всего дом Аксаковых и Степан Шевырев).
Белинский же был просто в ярости. Дело в том, что Гоголь как художник, творец “Мёртвых душ”, давно стал предметом борьбы – каждый лагерь хотел поднять его (и поднимал) как знамя: К. Аксаков написал о нем как о певце патриархального быта, создателе нового эпоса («Древний эпос восстает перед нами»), а Белинский сделал Гоголя главой нового литературного направления – “натуральной школы”. Каждый хотел считать Гоголя “своим”, поскольку слово Гоголя было реальной силой, и потому недвусмысленное выступление писателя на стороне «реакционеров» подействовало на Белинского крайне болезненно и сподвигло на знаменитое “Зальцбруннское письмо”, которое, по свидетельству несколько озадаченного этим обстоятельством И. Аксакова, в 50-е годы знал в России наизусть чуть ли не каждый сельский учитель.
Белинский считал Гоголя «одним из великих вождей на пути сознания, развития, прогресса», «который своими дивно художественными, глубоко истинными творениями так могущественно содействовал самопознанию России, давши ей возможность взглянуть на себя как будто в зеркале». Гоголь же «вдруг» выступил в своей книге как «проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов».
Белинский в письме своем с пафосом утверждает необходимость социальных реформ во имя прогресса цивилизации, равенства и прав личности, нападает на православную церковь – «поборницу неравенства… гонительницу братства между людьми». Мысль Белинского не чужда парадоксов: так, например, он называет Вольтера (французского философа и литератора XVIII в., имя которого в культуре следующего столетия стало почти синонимом «безбожника») истинным «сыном Христа», противопоставляя его всему «гнусному» христианскому духовенству.
Гоголь ответил Белинскому, но, узнав о его смертельной болезни, не отправил письма, и оно, в отличие от «Зальцбруннского», не стало достоянием широкой общественности, хотя и содержало принципиальные возражения. Они таковы: цивилизация и прогресс призрачны, что доказывают современные революционные процессы в Европе, примирение общественных противоречий станет возможно, только если каждый лично примирится «в духе»: «Нуж¬но вспом¬нить че¬ло¬ве¬ку, что он во¬все не ма¬те-ри¬аль¬ная ско¬ти¬на, но вы¬со¬кий граж¬да¬нин вы¬со¬ко¬го Не¬бес¬но¬го Граж¬данс-тва. По¬ку¬да он хоть ско¬ль¬ко-ни¬будь не ¬бу¬дет жить жиз¬нью Не¬бес¬но¬го граж¬да¬ни¬на, до тех пор не при¬дет в по¬ря¬док и зем¬ное граж¬данс¬тво». Т.е. социальный организм понимается Гоголем мистически, социальная иерархия для него – прямое отражение Иерархии Небесной. Отмечая поверхностность образования Белинского, Гоголь противопоставляет историзм, на основе которого только и возможно выносить истинные суждения, энциклопедизму XVIII в., распространившему столько заблуждений; так, невежественно отделять церковь от Христа – это абсурдно с исторической точки зрения, и тем более социалистические идеи не являются, с точки зрения Гоголя, современной интерпретацией христианства.
Однако, как несложно убедиться, преемственность социализма от христианства была своего рода «мейнстримом» в движении идей в первой половине 19 века, и аргументы Гоголя от «небесного» были просто недодуманными до конца мыслями Чаадаева. Ибо «Небесное гражданство», последовательно проведенное в жизнь на земле, дает именно социализм, и ничто иное.
В «Выбранных местах» проповедь «апостольского» учения соединяется у Гоголя с апологией помещичьего землевладения. Собственно, – «апостол – помещик» – это вообще чисто гоголевская аналогия, вытекающая из его проекции небесного на земное. Между тем, отцы и учители Церкви единодушно осуждали частную собственность, проповедовали отказ от богатства и «общение имуществ». Они ссылались на первохристиан Иерусалима, ставя их в пример современникам. Некоторые из отцов, в частности, свт. Иоанн Златоуст, пытались практически осуществить принципы экономической справедливости. 85 правило Василия Великого гласит: «Надобно иметь в братстве какую-либо собственность? Ответ. Сие противно свидетельствам об уверовавших в Деяниях, в которых написано: «ни един же что от имений своих глаголаше свое быти (Деян. 4, 32). Посему кто называет что-либо своим, тот поставляет себя чуждым Церкви Божией и любви Господа, Который словом и делом учил полагать за друзей душу свою, а не только одно внешнее». В «Подвижнических уставах» сказано: «Ибо то общение жизни называю совершеннейшим, из которого исключена собственность имущества» (гл. 18).
Всё это позволило позднейшим исследователям говорить о «христианском социализме» или даже «христианском коммунизме» Святых Отцов.
Ненависть Белинского (сына священника) к «гнусному христианскому духовенству» – это та же самая ненависть революционера Овода к собственному отцу-кардиналу. Белинский (как и большинство его современников) не видит особой разницы между католическим и православным духовенством, он ненавидит образ христианского священника, созданный мифологией Просвещения и порожденной ей литературой. Все аргументы от «небесного» вызывают у него подозрения в лицемерии; как и Чаадаев, он убежден, что «небесное» на земле – это то, что улучшает жизнь человека: «прогресс цивилизации», «равенство и права личности» и т.п.
Собственно говоря, здесь сталкиваются два христианских концепта, веками уживавшиеся вместе, но отныне расщепленные и противопоставленные один другому как идеологии: «апостольское» христианство первых веков с его действительными равенством и братством внутри общин, мученичеством, напряженным ожиданием конца истории и скорого сошествия на землю небесного Иерусалима и – христианство имперское, «константиново», воцерковившее языческие институты власти и превратившее Церковь в один из таких институтов.
Однако, столкновение это в данном случае носит во многом характер недоразумения: и Белинский, и Гоголь смотрят на современную российскую действительность отрицательно, оба по-своему не принимают ее – только один отрицается ее ради прогресса «социального», другой – ради прогресса «нравственного». Но оба эти отрицания – революционны…